Herby – витамины, спортивное питание, косметика, травы, продукты

Глава 3

Той ночью трасса «Виктор‑23» была полностью отдана под грузовые рейсы.

Около полуночи у погрузочных платформ Международного аэропорта Сиэтл‑Такома, неподалеку от кафе «Мэй», выстроились старенькие винтовые самолеты, двухмоторные турбовинтовые и четырехмоторные грузовые лайнеры. Все баки уже доверху полны высокооктановым и реактивным топливом.

Пилоты — люди и хорьки — в последний раз перед взлетом проверяют, в порядке ли у них шасси и элероны, грузовые лифты и рули высоты, закрылки, маяки и ходовые огни. Все в полном порядке. Летчики поднимаются в свои кабины; руки и лапы тянутся к тумблерам топливных насосов, ключам зажигания и стартерам; лопасти воздушных винтов и турбины оживают, готовясь к полету. Одна за другой крылатые машины въезжают в лабиринт голубых огоньков, отмечающих рулежные дорожки. И вот, разогнавшись наконец, они отрываются от полосы и взмывают в ночное небо, устремляясь кто куда — в Портленд и Медфорд, в Солт‑Лейк‑Сити и Париж, Анкоридж, Гонолулу и Сан‑Франциско, в Лондон и Гонконг…

Ноль часов тридцать минут на табло. Широкофюзеляжный реактивный лайнер компании «Трансуорлд Карго Экспресс» вылетает в Токио. Пилот отпускает тормоза — и две сотни тонн металла и топлива с человеческим экипажем на борту мчатся во тьму, набирая скорость. Взлетная полоса дрожит от рева моторов.

Следующий на очереди — «ХЛи‑4» компании «Авиахорьки»: четыре миниатюрных радиальных двигателя, полосатая, алая с желтым, алюминиевая обшивка, размах крыльев — сто двадцать одна лапа, высота от шасси до руля — двадцать лап. Полный полетный вес едва сравнится с весом одной‑единственной шины исполинского человеческого лайнера, но место в графике полетов — ничуть не менее весомое, чем у любого другого самолета.

Капитан Шторми уже сидела в кабине. Белоснежная лапка поднялась и перевела рукоять управления закрылками в положение «Взлет».

— «Авиахорек три‑пять», — раздался голос диспетчера на вышке — хорька‑специалиста, работавшего в ночную смену бок о бок с авиадиспетчерами‑людьми. — «Авиахорек три‑пять», вырулить на старт и ждать разрешения.

Шторми нажала кнопку микрофона на приборной доске.

— «Авиахорек три‑пять», есть на старт.

Гигантские размеры «ТКЭ» не произвели на нее ни малейшего впечатления. Капитан Шторми чувствовала себя как дома. На грузовых перевозках она работала уже не первый год. Правда, при виде этих черных сверкающих глаз, серебристой шубки, пронизанной черными прядями, и отделанного кружевами золотистого шарфа трудно было предположить, что всю свою взрослую жизнь их владелица провела в небе. Истинное положение дел выдавала только истрепанная капитанская шляпа с застарелыми вмятинами от наушников.

Дроссель двигателя под ее правой лапой пополз вперед. Малыш «ХЛи‑4» выкатился на рулежную дорожку, еще не остывшую после широкофюзеляжного чудища, и остановился. Носовое колесо шасси замерло точно на центральной линии.

«Сегодня проблем не будет, — подумала Шторми, припоминая прогноз погоды. — Легкий дождик по эту сторону от Портленда, а дальше все ясно до самого Салинаса». Впрочем, это не имеет значения. Метеосводки — чистая формальность. Шторми никогда не обращала на них внимания. Важен не столько сам груз, сколько идея груза. Какой бы груз ей ни доверили, он будет доставлен вовремя, — и от этого принципа Шторми не отступала еще ни разу.

Сегодня ночью ей надлежало доставить на юг продовольствие для хорьков и мячи‑погремушки. Все пятьдесят контейнеров были надежно закреплены в грузовых отсеках.

Диспетчер на вышке навел бинокль на самолет Шторми.

— «Авиахорек три‑пять», взлетная полоса свободна. Остерегайтесь турбулентности в спутной струе отбывающего самолета.

— «Авиахорек три‑пять», выруливаем на полосу, — отозвалась Шторми.

Привычным движением включив таймер полетного времени и радиоответчик, она крепко стиснула коготками четыре дросселя, плавно повела лапу вперед и отпустила тормоза. Чем быстрей она оторвется от полосы, тем быстрей избавится от проблем со спутной струей.

Из сопел вырвалось голубое пламя, лопасти винтов слились в сплошное пятно, и самолет, все ускоряясь, покатил по рулежной дорожке. И вот, наконец, дорожка круто пошла вниз, расплываясь перед глазами летчицы.

«ХЛи‑4» оторвался от полосы.

Хорьчиха‑летчица перевела еще одну рукоять в положение «Вверх» и, наклонив голову, прислушалась к вою втягивающихся шасси. Еще миг — и на приборной доске зажглись три красных огонька. Все рычаги зафиксировались во включенном положении.

Шторми потянулась к рукояти закрылков, но тут самолет нырнул в плотное облако. По ветровому стеклу забарабанил дождь, но все капли мгновенно сносило встречным потоком. Прежде чем поднять закрылки, Шторми сверилась с приборами — крохотными окошками с видом на гироскопические небеса — и расслабилась. Погода летная — значит, все будет как обычно.

— «Авиахорек три‑пять», — донеслось с вышки, — свяжитесь с сиэтлским пунктом отправления. Счастливого полета.

— «Авиахорек три‑пять», вас поняли.

Конечно, всегда приятно услышать доброе пожелание, но все же Шторми не понимала, к чему эти два лишних слова. Когда она за штурвалом, полет всегда складывается удачно. Что толку раз за разом повторять одно и то же напутствие? В воздухе и без того слишком много болтовни.

Она повернула ручку настройки частоты и лениво доложила:

— Пункт отправления, Сиэтл? Привет. «Авиахорек три‑пять». Высота тысяча двести лап. Поднимаемся до пяти тысяч.

Нажав кнопку стабилизации курса на автопилоте, Шторми установила скорость подъема и зафиксировала стабилизатор высоты на отметке «5».

Дождь стучал все громче — казалось, будто по фонарю кабины барабанит не вода, а крупные, твердые песчинки.

Хорьчиха Шторми любила свою работу, хотя та и не приносила ей никакой славы. Просто хорькам, спящим этой ночью в Салинасе, нужны продукты, а щенкам нужны мячи‑погремушки. Потому‑то она и летит в ночи одна‑одинешенька — летит туда, куда зовет ее долг. И совершенно не важно, что они никогда не узнают, кто доставил им этот груз, и даже не увидят ее самолета.

— «Авиахорек три‑пять», поднялись до пяти тысяч, — сообщила она в диспетчерскую. — Можно и выше. В любой момент.

И она поднялась выше. Сначала до семи тысяч, а затем и до девяти, выйдя наконец на трассу «Виктор‑23» — магистральную авиалинию грузовых рейсов.

Дождь хлестал по обшивке самолета. Одинокая хорьчиха затерялась во мраке высоко над землей; белоснежный мех ее отливал тускло‑красными бликами в свете сигнальных ламп.

Лапы вновь забегали по приборной доске. Настало время переключиться с пункта отправления на центральную зону южного сектора.

Температура за бортом упала до нуля; капли на ветровом стекле теперь успевали превращаться в крошечные льдинки, но пока еще их быстро сдувало встречным потоком.

«Нас очень мало, — с грустью подумала Шторми. — Почти никто не хочет работать на грузовых рейсах». Она вздохнула. Временами она едва не раскаивалась, что так и не стала нормальной хорьчихой. Дремала бы сейчас где‑нибудь в мягком гамаке и смотрела сладкие сны!

«Но кому‑то же надо нас кормить! — сказала она себе. — Кто будет возить продовольствие для хорьков?

Кто будет возить гамаки и одеяла? Игрушки для щенков?

Да, работа у меня не из легких, — мысленно продолжала она свою речь, — но мне доверили важное задание. Я везу тридцать контейнеров с продуктами и двадцать — с мячами‑погремушками. Дождь не дождь, лед не лед, а груз надо доставить. И доставить вовремя».

Сиэтл уже растаял во тьме у нее за спиной, а до Портленда было еще неблизко. Но самолет уверенно пробивался сквозь пелену дождя и мчался вперед и вперед по воздушным каньонам, между высоких облачных стен, посеребренных звездным сияньем.

Верный добрый «ХЛи‑4», когда‑то казавшийся до невозможности сложным нагромождением металла и всяческих непонятных систем, давно уже стал для Шторми куда привычней ее старенького автомобильчика. Теперь она уже не понимала, где заканчиваются ее лапы, а где начинается самолет. Она больше не задумывалась о том, что надо сделать, чтобы повернуть или набрать высоту. Достаточно было сказать себе «вправо», «влево» или «вверх» — и это тут же случалось. Металлические крылья и хвост стали ее вторым телом.

Небо — огромная чернильная клякса, звезды — крошечные маячки… теплое дыхание моторов… У Шторми всякий раз захватывало дух от этой красоты — ничуть не меньше, чем в первом ее ночном рейсе. О, этот очарованный край! Тайная земля в поднебесье, страна волшебных дворцов, увидеть которые не дано никому, кроме летчика!

Прямо по курсу высилась стена тумана, и Шторми бросила прощальный взгляд на звезды, прежде чем снова нырнуть под облачный покров. Ночные облака, пропеллеры и крылья, моторы и приборы, указатели курса и высотомеры, и вся девственно‑чистая арена поднебесья, на которой всякий раз это чудесное действо разыгрывается вновь и вновь…

О, как она все это любила!

С самого своего щенячьего детства Хорьчиха Дженина стремилась в небо. Спрятавшись в высокой траве невдалеке от дома на Крутой речке в Айдахо, где она провела детские годы, маленькая Дженина ложилась на спину и, прижавшись к прохладной земле, терялась в проплывающих высоко вверху облаках. Иногда ей начинало казаться, что она летает среди пушистых тучек.

По вечерам, засыпая в гамаке, она грезила о полетах, о поросших травою склонах, по которым она сбегает вниз и мчится все быстрей и быстрей, а потом отрывается от земли и, растопырив все четыре лапы, взмывает к небу.

Какое прекрасное то было чувство, когда душа ее растворялась в поднебесье! И сны ее были полны сладкой памятью о том, до чего же это здорово — избавиться от веса, тянущего к земле, и от неуклюжего щенячьего тела!

То были волшебные сны — ибо волшебство таится во всяком нашем страстном желании. Дух, стремящийся к полету столь безудержно, милостью ангелов непременно отыщет способ, как подняться в эту очарованную синь и остаться там навсегда.

Родители ее были художниками: Хорьчиха Глинда — мастерицей гончарного дела, а Хорек Денвер — живописцем. Правда, в те времена никто еще не слыхал о них за пределами маленького городка на Крутой речке.

Дом, в котором выросла Шторми, был настоящей галереей: детство ее прошло среди мольбертов, холстов и красок, глины и глазури, среди декоративных горшков и ваз, только что вышедших из маминой печи для обжига.

Но в комнате Дженины безраздельно царило небо. Она десятками мастерила крошечные модельки хоречьих самолетов — бипланов и гидропланов, планеров и вертолетов, грузовых, учебных и гоночных машин — и подвешивала их на ниточках к потолку или ставила на полки рядом с книжками, в которых рассказывалось так много интересного о полетах и летчиках

Временами мама и папа просовывали в дверь носы, испачканные краской или глиной, и умиленно улыбались своей сереброшерстой дочурке, обнаружив, что в полку моделек прибыло. Они помогли ей выкрасить потолок и стены — и те стали светло‑голубыми, как небо в полдень, с белыми пышными тучками, — и подвесили к потолку звезды‑лампочки, зажигавшиеся по ночам.

— Милая Дженина, — бывало, спрашивали они ее с восхищением, — скажи, ты и вправду хочешь летать?

Сами они были совершенно счастливы на земле. Они не слышали зов неба, но понимали, что малышка прислушивается к нему во все уши.

— Не торопись принять решение, — говорили они дочке. — Но как только ты поймешь, к чему призывает тебя высшее чувство истины, как только ты увидишь свою цель, беги к ней со всех лап! И никогда не оглядывайся.

Именно так Шторми и поступала всю свою жизнь. Куда бы ни позвало ее сердце, как бы далеко от дома ни устремилась их дочка на сей раз, мама и папа всегда отпускали ее в путь без сожалений. И не однажды она от всего сердца благодарила их за то уважение, с каким они принимали каждый ее выбор — сначала в мелочах, а затем и в важных делах, — пока, наконец, родители не отпустили ее с благословением в свободный полет, отныне и навсегда предоставив Шторми собственной судьбе.

Но всякий раз, когда ей доводилось доставлять груз в Кер‑д'Ален, она заглядывала в дом на берегу Крутой речки и рассказывала маме с папой о своих приключениях, а те в ответ рассказывали о своих.

С тех пор как Глинда и Денвер прославились далеко за пределами своего городка, приключений у них стало хоть отбавляй.

Погрузившись в густой туман, Шторми нажала кнопку с надписью «Освещение левого антиобледенителя». Слева от фюзеляжа тьму прорезал сноп белого света, и тотчас же в тумане закружились тысячи крохотных комет: шлейф холодного огня тянулся за каждой дождевой каплей и снежинкой. Черная резина протектора на носке крыла уже начала покрываться изморозью. Шторми еще раз нажала кнопку — свет погас.

Самолет шел на автопилоте, но хорьчиха‑летчица внимательно следила за приборами. Теперь уже ясно, что хорошей погоды не предвидится, а до Салинаса еще часов пять, и трасса проходит над горами.

Шторми пошарила в пилотской сумке, достала упаковку хоречьей еды и рассеянно сжевала часть пайка, не отрывая глаз от приборной панели.

«Единственный недостаток грузовых рейсов, — думала она, — это одиночество». Был бы рядом с ней второй пилот — было бы с кем поболтать. Но, когда руководство «Авиахорьков» проводило среди капитанов опрос, Шторми сама заявила, что ей второй пилот не нужен — даже в целях обеспечения безопасности.

Пилоту, работающему на дальних рейсах, не так‑то просто найти себе спутника жизни. Шторми даже и не пыталась. Она вообще не могла себе представить жизнь рядом с хорьком, не влюбленным в полеты так же, как она. Полеты занимали у нее слишком много времени. В выходные дни она катала щенков на своем собственном гидроплане, вдохновляя их, как вдохновляли ее другие пилоты, когда она сама еще только училась летать.

Каким восторгом светятся эти маленькие мордочки, когда самолет отрывается от земли!

Внезапно самолет тряхнуло — да так резко, что у Шторми перехватило дыхание. Перегрузка вжала ее в кресло, из грузового отсека послышался грохот — разом затарахтели погремушки во всех двадцати контейнерах. На приборной доске вспыхнула красная лампочка: «Автопилот отключен».

И в тот же момент произошло еще кое‑что — хотя этого Шторми уже не заметила. Вынырнув из тумана, к самолету приблизились три малюсеньких вертолетика с воздушными эльфами — Шустриком, Ловкачом и Бакстером. Последний подлетел к ветровому стеклу почти вплотную — так близко, как только осмелился. Ему ужасно хотелось взглянуть на летчицу, которая в один прекрасный день изменит судьбу его внучки.

Шторми этого не знала. Не знала она и того, что далеко‑далеко от нее по той же трассе мчится на север одинокий реактивный самолет, капитану которого на сей раз пришлось лететь гораздо ниже обычного из‑за неполадок в системе герметизации. Будь на борту Хорек Стилтон, капитан Строуб немедленно вернулся бы в порт отбытия, но в эту ночь он летел один.

И, незримо для обоих пилотов, некто под кодовым именем Гусиный Клюв и целая команда воздушных эльфов дергали за хвост энергию земли, дабы сварганить целых две бури на одной трассе.

— Шторми, привет! — сказал Бакстер, соприкоснувшись мыслью с ее сознанием. — Ты должна отказаться от своих планов. Это очень важно. Всем нам необходимо, чтобы ты приземлилась…

— О‑го… — Шторми заметила сигнал об отключении автопилота. Она перевела рычаг в положение «выкл.», затем — снова на отметку «вкл.», подождала секундочку и нажала кнопку «Стабилизация курса». Но, вместо того чтобы принять на себя управление полетом, автопилот только дернул рукоять штурвала вправо и снова отключился.

Хорьчиха Шторми вздохнула и взялась за штурвал сама. Следя за высотой и курсом, она собственными лапами повела машину над Портлендом. Стекла кабины словно закрасили черной краской, одинокая летчица повисла между небом и землей в крошечной кабине, где отличать верх от низа, а правую сторону — от левой теперь можно было лишь по приборам на панели, залитой тускло‑красным светом.

Она перевела выключатель автопилота в исходное положение и отрегулировала триммеры, чтобы снять с системы управления лишнюю нагрузку, а затем еще раз попробовала включить автопилот. И снова машина накренилась вправо, после чего система отключилась.

Разумеется, все хоречьи грузовые самолеты оснащены резервными приборами радиосвязи и радионавигации, а на случай отказа двигателя — закольцованной топливной системой. Но резервного автопилота не предусмотрено, и, если система выходит из строя, капитану остается только вести самолет по‑старинке — лапами.

Шторми подтянула вперед спинку своего кресла и взялась за работу. Самолет швыряло вправо — она поворачивала влево, самолет толкало к земле напором ветра — она выравнивала высоту. Лапы ее бегали по приборной доске, аккуратно подправляя настройки, чтобы «ХЛи‑4» не сбился с курса.

Пилот помоложе, наверное, спросил бы с удивлением: «Откуда эта непогода, если по прогнозу к югу от Портленда должно было быть ясно?», но Шторми давно уже усвоила, что погода не обязана подчиняться синоптикам.

На какую‑то долю мгновения она задумалась: «А может, приземлиться? Починить автопилот?», но уже в следующий миг Шторми с ужасом отогнала эту мысль. Она должна доставить груз в Салинас — и она прибудет в Салинас вовремя, до рассвета.

«Я приземлюсь, только если загорятся или откажут все четыре двигателя», — сказала она себе.

Снаружи, за окном, Бакстер закатил глаза и вздохнул. Нелегкая ему предстоит работенка.

А Хорьчиха Шторми размышляла о том, что же могло сломаться в системе автопилота.

«Наверное, от того толчка вышел из строя трос, — подумала она. — И теперь электроника разворачивает самолет в противоположном направлении, а система безопасности тут же ее отключает. Да‑а, такую поломку не починишь, сидя в кабине».

Стрелка термометра медленно ползла вниз — температура за бортом падала. Шторми снова включила освещение антиобледенителя. Снежинки по‑прежнему проносились мимо, но дождевые капли, соприкасаясь с металлом, мгновенно застывали.

Лед — извечный враг авиаторов. Шторми заметила, что под тяжестью ледяной корки, покрывающей крылья, «ХЛи‑4» уже сбавил скорость.

Не заметила же она того, что внезапная вспышка света за бортом совсем ослепила бедного Бакстера, и вертолетик его беспомощно заметался, потеряв управление.

Шторми! — завопил эльф. — Прежде чем включаешь свет, надо думать! Когда в следующий раз захочешь включить свет, пожалуйста, подумай об этом! Предупреди меня, ладно?

Через несколько секунд зрение к нему вернулось, и Бакстер снова подвел вертолет поближе к стеклу кабины. Он уже не сердился на Шторми — она ведь не знала, что он здесь.

Прижавшись почти вплотную к грузовому самолету «Авиахорьков», все так же мчащемуся сквозь ночь и непогоду, воздушный эльф на мгновение задумался об Уиллоу. Малышка до сих пор горевала о любимом дедушке.

Какой же подарок ей послать, чтобы она поняла: он по‑прежнему любит ее и вовсе не умер? Как объяснить ей, что жизнь не кончается?

А Шторми тем временем решила, что льда еще не так уж много и закачивать протекторы антиобледенителем пока рано. С протекторами надо было держать ухо востро. Однажды она включила их, а заработал только один. Одно крыло очистилось, а второе — нет. Груз в Модесто Шторми доставила вовремя, но совершить еще один полет на перекошенном самолете ей что‑то не хотелось.

— Сиэтл‑Центральная? — проговорила она в микрофон. — «Авиахорек три‑пять» запрашивает разрешения снизиться до семи тысяч. Если это удобно

Если она сбросит две тысячи лап, температура за бор. том повысится на четыре градуса. На какое‑то время проблема со льдом решится… По крайней мере, не придется решать ее немедленно.

— «Авиахорек три‑пять», вас понял. Через две минуты получите подтверждение.

Шторми кивнула.

— Ждем.

Когда‑то ее удивляло, почему пилоты говорят по радио «мы», даже когда летят в одиночестве. Но потом она поняла, что значит это «мы». «Я и мой самолет» — вот что это такое.

Хорьчиха Ш торми! Это я, Бакстер! Этой ночью я буду твоим ангелом. Ты должна следовать моим указаниям…

«Как было бы хорошо, — раздумывала она, — если бы кто‑нибудь сидел сейчас в кресле второго пилота. Еще один хорек на борту… Время от времени можно было бы передавать ему управление. И я не чувствовала бы себя такой одинокой. Неужели нет на свете такого хорька, с которым мне предназначено встретиться? Или я прошу слишком многого?»

«Занятно, что ты сама об этом спросила, — мысленно ответил ей Бакстер. — Между прочим, если ты сегодня приземлишься в Реддинге, то встретишь одного летчика ка… Его зовут Строуб…»

«Но второго пилота нет, — строго напомнила она себе. — Ни того, кто мне предназначен, ни другого. Все что нужно сделать, чтобы добраться до Салинаса, мне придется делать самой».

«Завяжись мой хвост узлом! — Выругался про себя Бакстер. — Почему она не слушает? Что там они говорили? Нет ничего проще, чем беседовать со смертными, которые внимательно тебя слушают, — достаточно лишь немного практики? А как быть, если практики нет, а слушает она только себя?»

— «Авиахорек три‑пять», — раздался голос диспетчера, — разрешение на снижение до семи тысяч лап получено. Действуйте по своему усмотрению.

— «Авиахорек три‑пять», снижаемся до семи тысяч.

Шторми перевела стабилизатор высоты неработающего автопилота на отметку «7», выжала вперед рукоять штурвала и, придерживая ее, пошла на снижение.

Со скоростью тысяча лап в минуту самолет нырнул во тьму, и тьма сомкнулась над ним.

Поначалу Шторми охватывал страх, когда она оказывалась одна в кабине летящего самолета. Но со временем это стало доставлять ей ни с чем не сравнимое удовольствие.

«Почему же мне так это нравится? — раздумывала она. — Что в этом хорошего? Я взлетаю навстречу непогоде, просиживаю несколько часов в кабине одна‑одинешенька, не видя ни звезд, ни луны, а потом, прорвавшись наконец сквозь облака, вижу только посадочную полосу и сажусь. Почему же это так много для меня значит?»

Никто в целом мире не смог бы понять этого, кроме других пилотов‑хорьков. А всем им куда лучше удавалось хранить безмолвие пред лицом поднебесных видений, чем объяснять на словах, что это значит — быть крылатым.

Шторми давно уже подметила, что о своей любви к небесам пилоты говорят редко.

Для нее самой полет был волшебным водопадом или зыбким зачарованным зеркалом, входя в которое она всякий раз переносилась в иной, чудесный мир. Только что она стояла на земле и смотрела на свой самолет снаружи — а миг спустя ее дух уже сливается с духом самолета, и два отдельных существа становятся единым целым.

Внимание, Хорьчиха Шторми, внимание, Хорьчиха Шторми! — вновь заговорил Бакстер. — Следующий совет, который ты услышишь, санкционирован твоим ангелом‑хранителем. Ты должна приземлиться в реддингском аэропорту. Ты должна взять курс на аэропорт Реддинга. Перехожу на прием.

Шторми не могла поверить, что другие хорьки могут любить что‑то совсем другое. Она была убеждена, что этих несчастных просто не познакомили с небом как следует, — а потому давно уже решила взять эту задачу на себя.

В выходные дни по утрам и вечерам она катала маленьких хорьков на своем личном гидроплане. Она сажала их в кабину и показывала им, как запустить двигатель, как вырулить с берега прямо на гладь серебристо‑синего озера, близ которого стоял ее скромный домик, а затем позволяла им самим выжать дроссель вперед и потянуть штурвал на себя.

И они взмывали в небо.

Если ты меня слышишь, дотронься до своего носа, — потребовал Бакстер.

Летчица вела самолет по курсу, все так же держась за штурвал.

Казалось, Хорьчиха Шторми просто не способна таить для себя одной всю эту красоту. Чтобы выразить любовь к ней в полной мере, ей необходимо было разделять ее с другими. Мысль о том, что радость полета сверкает только в ее глазах, была ей не под силу, — и Шторми старалась, как могла, зажечь эту радость в глазах других хорьков.

Вот о чем она размышляла в эти минуты. Часть ее сознания, вышколенная за долгие часы полета, сосредоточенно следила за приборами. Но часть привычно грезила, воскрешая перед мысленным взором мордочку маленькой Эстреллы Луизы, озарившуюся вчера радостью первого полета.

«Так. Посмотрим, что там со льдом», — наконец сказала себе Шторми.

Вертолетик за окном успел отпрянуть в сторону от ослепительного луча.

Спасибо, — поблагодарил Бакстер. — А теперь, пожалуйста, подтверди, что ты меня слышишь. Явоздушный эльф из ангелов‑хорьков, и этой ночью я буду с тобой. Возможно, тебе непросто в это поверить, но я здесь для того, чтобы помочь тебе…

Впереди по курсу был Медфорд, штат Орегон. Самолет приближался к ОВЧ‑радиомаяку, Хорьчиха Шторми уверенно держала «ХЛи‑4» на прежнем курсе, на прежней высоте. Но внизу, под облаками, уже вздымались в небо предгорья Сискью, выталкивающие кверху влажный воздух, который мгновенно превратится в лед, соприкоснувшись с любой движущейся поверхностью. Скоро придется набрать высоту снова, иначе она не впишется даже в самый нижний воздушный коридор.

«Какая пустынная земля», — подумала Шторми и взглянула на часы.

Два пятнадцать.

«Можешь вытворять с самолетом все что угодно, — когда‑то заверил ее летный инструктор. — Это совершенно безопасно — пока не коснешься земли».

До сих пор Шторми ни разу еще не касалась земли иначе, чем плавно и мягко, предварительно выпустив шасси и точно нацелившись на посадочную полосу. И пытаться проделать это каким‑то иным способом она не хотела.

«Попробуем по‑другому, — подумал Бакстер. — Она не хочет принять от меня помощь, но, возможно, захочет помочь мне».

Подскажи, что мне подарить Уиллоу? — мысленно прокричал он. — Она думает, что я ее бросил. Она думает, что я умер!

Шторми снова погрузилась в воспоминания, и внезапно ей припомнились, как наяву, летный шлем и защитные очки, которые отец подарил ей в далеком детстве. Сам он впервые полетел на самолете вместе с дочкой, когда той исполнилось восемь. Но в один прекрасный день он безо всякой причины — кроме, конечно, любви к маленькой дочке, влюбленной в небо, — принес домой и подарил ей летный шлем и очки, которые купил за гроши в комиссионном магазине.

Как же она дорожила этим сокровищем! Своей любовью отец преобразил этот неказистый подарок в настоящую драгоценность. Этот шлем и очки Шторми надела в первый свой одиночный полет. Она хранила их до сих пор — и любила, наверное, даже сильнее, чем в детстве.

Голос диспетчера ворвался в ее мечты.

— «Авиахорек три‑пять», радиомаяк на связи. Разрешение подняться на высоту один‑один получено. Повторяю, одиннадцать тысяч лап, коридор над долиной Роуг.

— «Авиахорек три‑пять», — откликнулась Шторми. — Есть подняться от семи тысяч на высоту один‑один, одиннадцать тысяч лап.

Столь длинная формулировка была официально принята после того, как пилот, которому освободили коридор на высоте один‑один, не понял диспетчера. Вместо того чтобы подняться, он снизился до высоты тысяча сто и обнаружил горный пик там, где полагалось быть небу. Не зря говорят, что каждое летное правило — детище чьей‑то ошибки!

«Вот теперь начнется самое трудное, — подумала Шторми. — Что ж, будем отрабатывать жалованье».

Выжав вперед все дроссели, она пошла на подъем. И в тот же миг засбоил четвертый двигатель: мерный гул сменился неровным дребезжанием. Почувствовав это через зажатую в лапе рукоять, Шторми плавно повела вперед рычаг топливосмесителя. Двигатель вошел в норму.

«Что‑то тут не так», — подумала она.

— Привет, Ловкач, — обратился Бакстер к напарнику на служебной частоте воздушных эльфов. — Мы что, хотим испортить ее четвертый двигатель? Я‑то думал, мы ограничимся погодой, и только. Не слишком ли опасно портить двигатель на таком участке?

Впереди по трассе Ловкач и Шустрик уже постарались на совесть: на энергии от вихря Шасты теплый воздух извергался в поднебесье, как из вулкана. Потом они подлили масла в огонь, вскрыв энергию Тахо и направив ее к северу, — и целый электрический лес воздвигся в поднебесье. Жгучие ветви молний вспыхивали и ломались с оглушительным треском.

— Ничего мы не делаем с ее мотором, Бакстер! — сквозь грохот прокричал Ловкач. — И ты не делай. Ей и так понадобится вся мощность, на какую она способна!

В этот миг вырвалась на свободу энергия Иосемита, и из динамиков донесся голос Эстер, старшей по энергии, зависшей на своем вертолете где‑то высоко над Сьеррой:

— Внимание всему личному составу! Прорыв энергии из источника десять в направлении потока три‑пять‑пять, состыкованного с потоком восемь. Всем подразделениям соблюдать осторожность до момента стыковки.

Тут Эстер увидела вздымающуюся над горизонтом стену туч и завопила:

Вот она идет! Берегитесь!

Ловкач увидел, как она надвигается на него с юга — целая лавина истерзанного воздуха, взметнувшегося от уровня моря до восьми тысяч лап! Клубы облаков, отороченных голубым огнем, валили на север вдоль трассы со скоростью лесного пожара. Когда этот ураган столкнется с первыми двумя потоками над Сискью…

Ой, что будет!

Вытаращив глаза, Ловкач развернул свою машину к северу и крикнул напарнику:

— Уносим лапы, Шустрик!

Тот не стал возражать. Два золотых вертолетика помчались на полной скорости навстречу «ХЛи‑4», оседлав ударную волну сотворенного ими чудища.

— Бакстер! — позвал Ловкач. — Похоже, мы перестарались с бурей. Она вышла из‑под контроля. Пока еще она далеко, но движется жутко быстро…

Шторми бросила взгляд на топливный датчик четвертого двигателя. Чуть‑чуть колеблется. А масло как? Тоже чуть‑чуть? Или все‑таки слишком сильно? Шторми повернула голову и поглядела сквозь стекло наружу, в сторону четвертого двигателя. Ни искр, ни огня… Сплошная темнота.

Аварии никогда не случаются сами по себе, и Шторми прекрасно это знала. Любая катастрофа — конец длинной цепочки событий, а всякий взлет — начало такой цепочки. Шторми не могла не признать, что этой ночью она миновала уже немало звеньев. Она:

взлетела,

отправилась в полет одна,

летела по приборам,

ночью,

со сломанным автопилотом,

на слишком большой высоте,

где никак не миновать льда.

над неровным рельефом

и навстречу плохой погоде.

«А вот и еще одно звено, — подумала она, —

двигатель, который может отказать в любой момент».

Не нужно особого воображения, чтобы представить себе, какими словами будет заканчиваться отчет о несчастном случае:

«Пилоту не удалось флюгировать винт двигателя, вышедшего из строя. Из‑за сильного обледенения самолет стал терять высоту и снижался вплоть до контакта с поверхностью высокогорья».

Шторми включила антиобледенитель винта: быть может, электричество разогреет тяжелые лопасти и хоть немного защитит двигатель от надвигающегося холода.

«Каждый сказал бы сейчас, что долг пилота — прервать цепочку до того, как она приведет к аварии, — подумала Шторми. — Но профессионал добавил бы, что на мне лежит и другой долг — доставить груз на юг до рассвета».

Нахмурившись, она как можно осторожнее потянула на себя штурвал, и «ХАи‑4» стал подниматься. «Этот участок — хуже всего, — сказала себе Шторми. — Придется потрудиться, пока не выберемся из гор».

Подъем занял на минуту дольше, чем она рассчитывала, и, когда самолет набрал положенную высоту, крылья уже покрылись толстой ледяной коркой. Скорость сильно упала. Шторми включила свет за бортом и увидела именно то, что ожидала: белоснежными ангельскими крыльями ослепительно сверкал во тьме ледяной слои на поверхности металла.

Четвертый двигатель чихнул, умолк, но тут же снова ожил.

Хлопот у Хорьчихи Шторми прибавилось изрядно. «Даже испугаться толком некогда», — подумала она.

Она повысила температуру всех карбюраторов, а четвертый мотор разогрела на полную мощность. Тот снова умолк на мгновение, затем включился и заработал уже без перебоев.

Шторми! — взывал Бакстер. — Постарайся меня услышать. Через две минуты… гм‑м… ты уж извини, но через две минуты здесь заварится та еще каша. Мы все очень надеемся, что тебе удастся долететь до аэропорта в Реддинге…

«Пора включать протекторы», — подумала Шторми и нажала нужную кнопку.

Тотчас же лед сорвался с крыльев огромными, как витринное стекло, пластами и полетел куда‑то в ночь, серебряными клинками взрезая тьму над необитаемым лесом.

Если бы Бакстер еще не пересек Радужный мост, лезвия льда достали бы его в мгновение ока. Он бы и хвостом дернуть не успел. Поэтому старые привычки велели ему увернуться, и Бакстер так и не понял: то ли удар обошел его стороной, то ли сверкающие кинжалы прошли насквозь через вертолет и его собственное новое тело, не причинив вреда.

«Все нормально, — подумал он. — Все идет по плану. Еще минута лету — и мы на месте».

— Ну, Шторми, — вслух сказала себе хорьчиха‑летчица, — возьми себя в лапы. Все нормально. Самый обычный полет. Ничего особенного.

Любопытное зрелище предстало бы ей, взгляни она на себя со стороны глазами позорче: ее самолет упрямо пробивался вперед, а навстречу ему два воздушных эльфа улепетывали от творения собственных лап — неудержимо катящегося к северу грозового вала размером с Сицилию.

Приблизившись к грузовому самолету, Ловкач и Шустрик развернулись и полетели обратно уже помедленней, опережая Шторми лап на сто. Они столкнутся с ураганом лишь мгновением раньше, чем «ХЛи‑4».

Бакстер снова приблизился к кабине так, что лопасти его пропеллера теперь крутились всего в нескольких лапах от стекла.

«Она примет участие в судьбе моей Уиллоу», — подумал он, пристально глядя сквозь стекло на Шторми. Та всматривалась в показания приборов, а он всматривался в ее темные глаза и старался проникнуть в ее мысли. Потихонечку связь между ними налаживалась.

— Скажи ей, чтоб держалась, — пропыхтел Ловкач. — Иначе было нельзя. Но знаешь ли… То, что на нас идет, живо заставит ее передумать!

— Такова уж ее судьба, — добавил Шустрик, что для него всегда было самым лучшим оправданием. — Ей ведь суждено встретиться со Строубом!

Со всей возможной осторожностью Бакстер подлетел к кабине еще ближе и потянулся к сознанию Шторми утешительной мыслью: «Не бойся, все обойдется. Но ты обязательно должна приземлиться. Приземлиться в Реддинге!»

— Все! Начинается! — донесся до него голос Ловкача.

Шторми — прокричал Бакстер. — Ты должна приземлиться!

Началось. «ХЛи‑4» врезался в линию грозового фронта лоб в лоб. Восходящие потоки рвали воздух в клочья, нисходящие рушились стремительней Ниагарского водопада, трезубцы и копья медных молний сверкали со всех сторон и ударяли в крылья, проплавляя дыры в обшивке. Пилот, сидящий в кабине, почти никогда не слышит грома, но сейчас у Шторми заложило уши от непрестанного грохота. Буря сотрясала ее самолет так яростно, что приборная панель от трепетания стрелок слилась перед глазами летчицы в сплошное пятно.

Если бы в этот миг она выглянула наружу в духе любви и безмятежности, то увидела бы, как крохотный золотой вертолетик то взмывает вверх под свирепым порывом ветра, то вновь возникает у самого стекла кабины, то ныряет вниз и теряется из виду, не удержавшись под напором нисходящего потока.

Но заподозрить, что за окном летят воздушные эльфы, Шторми никак не могла. Она крепко сжимала штурвал обеими лапами, добиваясь только того, чтобы гироскопический горизонт повернулся под нужным углом, и от души надеясь, что приборы еще не разладились.

Ветровое стекло давным‑давно обледенело, но Шторми и не пыталась его очистить. Скоро лед треснет от встречного ветра, и все уладится само собой… если только со льдом не треснет и стекло.

Стараясь не упустить рукоять, Шторми нажала кнопку микрофона на штурвале и проговорила:

— Сиэтл‑Центральная, «Авиахорек три‑пять» на связи. — Голос ее дребезжал так, будто она сидела в миксере. — Мы тут нахватались льда и попали в небольшую заварушку. Хотелось бы спуститься пониже — как только вам будет удобно.

Бакстер снова показался за стеклом и, отчаянно жестикулируя, выкрикнул:

Снижайся!

Затем его опять снесло.

Далеко‑далеко внизу хорек‑диспетчер откликнулся на ее зов, не отрывая глаз от экрана радара:

— «Авиахорек три‑пять», Сиэтл‑Центральная на связи. Минимальная высота — один‑ноль, десять тысяч лап. Если это вам поможет…

— Да, спасибо.

— Скажите ему, чтоб он ее предупредил! — возопил Бакстер. — Ловкач, скажи диспетчеру, чтоб он ее предупредил!

— «Авиахорек три‑пять», — донеслось из диспетчерской, — высота один‑ноль свободна. Повторяю, высота десять тысяч лап свободна.

Но и на десяти тысячах температура была ниже нуля. Лед быстро нарастал — как всегда бывает в грозу. Каждый раз, когда Шторми включала протекторы, «ХЛи‑4» оказывался в центре гигантского небесного шоу: сверкающие пластины льда срывались с крыльев и разлетались во все стороны ослепительным фейерверком.

Насчет минимума в десять тысяч лап диспетчер, видимо, пошутил. О том, чтобы удержать высоту при такой болтанке, нечего было и мечтать. Приборная панель тряслась, как отбойный молоток.

— «Авиахорек три‑пять»? — донеслось из центра. — Наш радар, к сожалению, на такую погоду не рассчитан, но, похоже, на всем пути вашего следования творится что‑то ужасное.

Капитан Шторми не ответила. Ледяные покрывала теперь срывались с крыльев почти безостановочно, и все ее силы уходили на то, чтобы самолет не сбился с курса. Бакстер старался удержаться рядом с «ХЛи‑4» и внушить летчице мысль о посадке. Ловкач и Шустрик на своих вертолетиках пристроились по бокам самолета и пока что не отставали.

Мячи‑погремушки в грузовом отсеке безостановочно гремели: самолет как будто превратился в сани с бубенцами, мчащиеся по снежным сугробам в десяти тысячах лап над землей.

На всех незащищенных поверхностях — на носовом конусе и куполах пропеллеров, на радиоантеннах и навершиях рулей — лед намерзал непрерывно.

Мало‑помалу буря брала верх. Шторми уже и не пыталась стабилизировать высоту: удержаться бы головой вверх — и на том спасибо! Ее то вжимало в кресло, то изо всей силы швыряло на ремень безопасности, но она лишь стискивала зубы, отгоняя назойливую мысль о том, что на сегодня с нее приключений довольно.

«Довольно или нет — какая разница, — повторяла она себе. — Нельзя сдаваться. Надо лететь вперед».

Но неботрясение не стихало. Шторми вспомнила о своем гидроплане, укрытом сейчас в ангаре от всех невзгод. Через несколько дней она снова будет катать щенков — знакомить их с небесами. При этой мысли она улыбнулась, несмотря на новую встряску: самолет как раз сбросил очередную порцию льда.

Прежде чем вызывать центр, Шторми как следует подумала. Сама она обычно не придавала большого значения донесениям о турбулентности и льде, но нельзя же допустить, чтобы какой‑нибудь другой пилот полетел этим же маршрутом, не зная, что его ожидает! Любую машину поменьше «ХЛи‑4» просто разнесет на куски!

Итак, решение было принято. Шторми потянулась к кнопке микрофона, но та буквально вывернулась из‑под лапы. «Ох, нет!» — вскликнула про себя летчица и, вцепившись в штурвал что было силы, изготовилась встретить толчок. Тот не заставил себя долго ждать: самолет снова тряхнуло и подбросило кверху.

— Сиэтл…

На три секунды все небо заполыхало ослепительной белизной — не просто вспышка, а целая завеса молний. Какое‑то время Шторми пришлось вести самолет на ощупь.

Внезапно из багажного отделения донесся жуткий грохот, перекрывший на мгновение и гул моторов, и рев ураганного ветра. Шторми поняла, что в одном из отсеков сломалось крепление. Плохо дело. Если контейнер начнет швырять по всему фюзеляжу, это конец.

Внизу скользили горы — так медленно и тяжело, будто «ХЛи‑4» пробивался сквозь камень. С превеликим трудом — панель селектора все время ускользала из‑под лапы — Шторми переключилась на частоту Оклендского центра. До чего же ей хотелось спуститься пониже — туда, где тепло и не трясет!

На антеннах антиобледенителей не было. Шторми вспомнила об этом, когда поступило сообщение из центра:

— «Авиахорек три‑пять», Окленд‑Центральная на связи. Просим принять к сведению Слож‑Мет Альфа‑1, конвек…

Шторми мысленно договорила предостережение за диспетчера. Она поняла, чем вызван этот внезапный обрыв связи: обледеневшая антенна наконец сломалась. Радио глухо молчало. Ни звука, кроме треска помех — белого шума, под стать бушующему за стеклом бурану.

Предупреждать ее о «сложных метеорологических условиях», которые принято было обозначать деликатным «Слож‑Мет», не было ни малейшего смысла. Избежать непогоды она уже не могла. Кратчайший путь от ненастья — напрямую через бурю.

То проваливаясь в воздушную яму, то взмывая от толчка, «ХЛи‑4» рассекал воздух, как грузовой пароход — штормовое море. Летчица включила резервное радио, почти не надеясь, что вторая антенна продержится еще хоть несколько минут.

— Привет, Центральная. «Авиахорек три‑пять».

— «Авиахорек три‑пять»? Просим принять к сведению Слож‑Мет…

— Мы уже летим через эти Слож‑Мет! — Шторми внезапно вышла из себя. — Мы потеряли основную антенну. Примите к сведению, что, если откажет и резервная, мы продолжим следование маршрутом до Салинаса.

Это была стандартная процедура, но Шторми хотела, чтобы все было зафиксировано. В пилотской сумке у нее лежала портативная рация на батарейках. Этой ночью она наверняка еще пригодится.

— Вас понял, «Авиахорек три‑пять». Прогноз погоды над Салинасом: ветер умеренный, скорость ветра пятьсот лап, облачность, небольшой дождь, туман…

Шторми кивнула. Ну разумеется. Центр намекает, что в Салинасе погода хуже, чем обещают синоптики, и что ей стоило бы приземлиться где‑нибудь в другом месте, попроще…

Да! — вскричал Бакстер. — Садись в Реддинге! Если ты полетишь дальше, не очень‑то красиво это будет выглядеть в отчете о несчастном случае!

«Сегодня даже мой собственный разум шутит со мной шутки, — подумала она, цепляясь за штурвал. — Все хотят, чтобы я сдалась. Ну уж нет. Не дождутся».

Шторми угрюмо улыбнулась. Она решила не отступать, отлично сознавая, что добавляет в цепочку еще одно звено:

«Несмотря на то что самолет получил повреждения во время грозы, пилот не воспользовалась возможностью аварийной посадки».

Попадать в такую переделку ей еще не доводилось. Самолет шел юзом, карты и планшет летали по всей кабине. Но Шторми помнила маршрут наизусть, а столкнуться этой ночью над Сискью с другим летчиком было невозможно. Другого такого сумасшедшего быть не может.

«Нет, — сказала себе Шторми, затягивая ремень безопасности как можно туже и крепко сжимая штурвал в ожидании следующего толчка. — Не сумасшедшего. Непреклонного».

— Ловкач! Шустрик! — прокричал Бакстер. — Она решила лететь дальше! Поддайте жару!

— Мы выложились, Бакстер, — прерывающимся голосом откликнулся Шустрик. — Хуже уже быть не может!

Минуты растянулись в месяцы. «ХЛи‑4» подпрыгивал и трясся, словно сошедший с рельсов товарняк на огромных квадратных колесах. Шторми так стискивала зубы, что у нее заболела челюсть; она уже и не помнила, что показывал альтиметр, когда его еще можно было рассмотреть.

Двиагоризонт на табло вертелся волчком; судя по поведению гироскопа, можно было подумать, будто «ХЛи‑4» опрокинулся брюхом вверх и вошел в штопор.

«Нет», — пробормотала летчица и потянула рычаг сброса настроек.

Инструмент опомнился.

В грузовом отсеке сломалось второе крепление, а затем и третье. Но Шторми полностью сосредоточилась на своей задаче. Пусть она потеряла контроль над машиной, но она по‑прежнему может лететь вперед.

Из далекой‑далекой радиорубки донесся спокойный голос диспетчера:

— «Авиахорек три‑пять», высота девять тысяч лап свободна начиная от Шасты. Доложите о погодных условиях в вашем районе.

— Окленд‑Центральная, «Авиахорек три‑пять» на связи, — ответила она, с трудом переводя дыхание. — У нас сильный дождь со снегом. Обледенение. Турбулентность — в пределах от сильной до экстремальной…

До пика Шасты, высившегося к югу отсюда терпеливой гранитной громадой, оставались еще долгие минуты.

Часто моргая, чтобы удержать перед глазами изображение трясущейся шкалы, хорьчиха‑летчица ухитрилась прочесть показания на топливном датчике четвертого двигателя. Давление масла, само собой, упало. Выше минимума… на волосок.

Дурной знак.

Но Шторми отказывалась поверить, что мотор подведет именно сейчас, когда неприятностей и без того слишком много.

«Шаста уже совсем рядом», — подумала Шторми, хотя на самом деле это было не совсем так.

Она снова потянула рычаг антиобледенителя, но пластины льда так и не сорвались с крыльев. Система дала сбой.

«Гадюка! — выругалась про себя Шторми, снова судорожно вцепляясь в штурвал. — Только этого не хватало!»

Перезапустить систему антиобледенения оказалось непросто: «ХЛи‑4» вертелся и вставал на дыбы, и рычаг все время выскальзывал из‑под лапы. Наконец ей все‑таки удалось дернуть рукоять, и на сей раз самолет послушно стряхнул лед. Но через несколько секунд система опять отключилась.

«Добавь еще одно звено, — велела себе Шторми. — Антиобледенитель вышел из строя».

— Шаста уже совсем рядом, — повторила она вслух, а про себя добавила:

«Лед нарастает, скорость падает. Четвертый двигатель вот‑вот откажет. Автопилот сломался. Главная радиоантенна сломалась. Резервное радио долго не продержится. Антиобледенителю конец. Не так уже много звеньев осталось до крушения».

Минуту спустя она переключила четвертый двигатель на три четверти мощности.

— Окленд‑Центральная? — проговорила она в микрофон. — «Авиахорек три‑пять» на связи. Мы над Шастой, спускаемся с десяти до девяти тысяч.

Ответа не последовало. Шторми подождала несколько секунд, но из динамика не донеслось ни звука.

— Окленд? «Авиахорек три‑пять», проверка связи. Глухое молчание.

Итак, сломалась и резервная антенна. Шторми пожала плечами. Какая разница? Разрешение снизиться получено.

Сбросить высоту оказалось несложно: обледеневшая машина сама рвалась к земле.

«Надо было сразу подниматься выше, — запоздало подумала Шторми. — Как только я увидела лед, нужно было подниматься как можно выше. Я могла бы пролететь над зоной обледенения». Она помотала головой. Нет, не то. Восходящие потоки поднимают влагу слишком высоко. Льда было бы еще больше, и все равно пришлось бы снижаться.

Бакстер за окном кабины беспомощно смотрел, как победа ускользает прямо из лап. Хорьчиха Шторми прорвалась сквозь самое страшное, что под силу было сотворить воздушным эльфам. Еще чуть‑чуть — и она выйдет в спокойную зону.

Шторми! — прокричал ангел‑хорек, а затем в отчаянии воскликнул: — Дженина! Ради Уиллоу! Сажай самолет!

И Шторми услышала его. Этот чистый незнакомый голос, казалось, прозвучал прямо у нее в мозгу.

«Даже мой ум сегодня выкидывает трюки». — Летчица затрясла головой, отшвырнув непрошеный совет.

Стоило ей снизиться до девяти тысяч, все разом успокоилось. Товарняк на квадратных колесах одолел все ухабы и покатился по ровному, как зеркало, склону. На замерзшем ветровом стекле затрепетали голубые огоньки — тихие, ласковые. Нежные пальчики статического электричества заплясали по обшивке.

Это призрачное свечение проникало в кабину даже сквозь ледяной покров толщиной в пол‑лапы, и белоснежная мордочка летчицы окрасилась голубизной.

Любая другая хорьчиха на ее месте расплакалась бы от счастья. Но Шторми только радостно вздохнула. «Какое чудо! — подумала она. — Я вижу приборную панель!»

Осветительные лампы на доске полопались, кабина была усеяна осколками стекла. Цел остался только плафон на потолке.

За бортом потеплело до плюс двух. «Подниматься выше уже не придется до самого Салинаса», — подумала Шторми и беспечно дернула рычаг антиобледенителя. Выключатель глухо щелкнул — и больше ничего не произошло. Система вышла из строя окончательно.

Шторми вздохнула и, наклонившись, нашарила на полу пилотскую сумку. В кармашке на молнии, рядом с запаянным в хрустальный шарик пропеллером от первой в ее жизни модели самолета, лежала портативная рация. Шторми приладила антенну и прижала к уху под летным шлемом крошечный динамик.

— Окленд‑Центральная? «Авиахорек три‑пять» на связи. Как слышите?

— «Авиахорек три‑пять», мы вас ведем. Продолжайте следовать по маршруту.

Летчица расслабилась — разом спал остаток напряжения, о котором она до сих пор даже не подозревала.

— Окленд? «Авиахорек три‑пять». Вышли на девять тысяч, просим разрешения снизиться до восьми.

Приветливый голос откликнулся с такой готовностью, как будто и не было никаких проблем… впрочем, в мирной радиорубке центральной зоны Окленда их и не было.

— «Авиахорек три‑пять», разрешение на снижение до восьми тысяч даем. Действуйте по своему усмотрению.

Летчица подтвердила прием и направила машину вниз, к долгожданному теплу. На восьми тысячах лап с крыльев сорвалось первое полотнище льда, а спустя мгновение треснула и исчезла ледяная корка на ветровом стекле. В окно кабины снова застучал дождь.

Шторми включила освещение антиобледенителя. Снега больше не было — только капли дождя проносились в луче света. Вертолетиков Шторми не заметила.

— Все пропало, — сказал Бакстер. — Мы ее не остановили. Она полетит дальше.

— Не всем удается помочь, Бакстер, — отозвался Шустрик. — Я таких уже видал. Они такие упрямые, что с ними ничего не поделаешь. Ни нам это не под силу, ни их ангелам‑хранителям. Они не спрашивают совета и даже не задумываются о своем предназначении. Шторми решила, что ее судьба — доставить груз до цели. Доставить груз, а не встретиться со Строубом. Доставить груз, а не изменить мир.

— Наше дело — предложить, — добавил Ловкач. — Она — смертная, ей и решать.

— Но моя Уиллоу…

— С твоей внучкой все образуется, — мягко сказал Шустрик таким тоном, как будто ему было известно об этом больше, чем Бакстеру.

Увеличивать нагрузку на четвертый двигатель Шторми не стала: он может еще пригодиться при посадке.

Из динамика донесся чей‑то новый голос:

— Окленд‑Центральная? «Пуш‑два‑ноль» на связи, рейс на Медфорд. Миновали Реддинг, просим разрешения подняться с семи тысяч на высоту один‑два, двенадцать тысяч лап. Сообщите самолету, следующему на юг, о сложных погодных условиях в районе Сакраменто.

Шторми заморгала, не веря своим ушам. «Рейс на Медфорд? Этот пилот собирается лететь через участок, где мой „ХЛи‑4“ чуть не разнесло на клочки?»

Эльфы тоже все слышали.

— Это он! — воскликнул Бакстер. — Это Строуб!

Шторми ждала, что пилоту «Пуш‑20» передадут ее сообщение о грозе и сильной турбулентности над

Сискью. Но диспетчер молчал. Странно. Может быть, на дежурство заступила новая смена?

Она поспешно нажала кнопку микрофона.

— Окленд‑Центральная? «Авиахорек три‑пять» на связи. Сообщение для пилота «Пуш‑два‑ноль»… если он сможет принять мой сигнал…

— «Пуш‑два‑ноль», можете принять сигнал от «Авиахорька три‑пять»? — осведомился диспетчер. — У нее для вас сообщение.

Первый голос зазвучал вновь — прерывисто, словно пилоту трудно было удерживать кнопку микрофона.

— Слышу вас, «Авиа»… «Авиахорек». Говорите.

Шторми постаралась изложить все как можно короче.

— «Пуш», на связи «Авиахорек». «ХАи‑четыре», летим на юг по трассе «Виктор два‑три». Если вы собираетесь лететь до Медфорда по «Виктор два‑три», примите к сведению крайне тяжелые погодные условия на этом маршруте. На высоте один‑один сильное обледенение, турбулентность такая, что в багажном отсеке сломались крепления, удержать высоту очень сложно.

Ответ ее удивил.

— Вас понял, «Авиахорек». Если вы летите на юг по «Виктор два‑три», у вас будут проб…

И снова молчание. Неужели «Пуш» тоже потерял антенну?

Затем тот же голос зазвучал по‑другому передатчику. Действительно, с основной рацией что‑то случилось.

— Окленд‑Центральная, «Пуш‑два‑ноль» запрашивает маршрут для возвращения в Реддинг. Идем на посадку в Реддинге.

— Вас понял, «Пуш». Подтвердите отмену рейса на Медфорд.

— Подтверждаю. Рейс на Медфорд отменяется, идем на посадку в Реддинге. На «Виктор два‑три» сегодня хозяйничает буря.

— Вас понял. «Пуш‑два‑ноль», правый поворот, курс один семь пять, на радиомаяк‑ДМЕ обратного курса, подход к ВПП один‑шесть, держитесь на семи тысячах, готовьтесь идти на снижение.

Пилот «Пуш‑два‑ноль» подтвердил прием. Шторми про себя отметила, что говорит он на удивление спокойно — по крайней мере для летчика, барахтающегося в буре, которая только что едва не угробила ее машину.

Вскоре он снова обратился к диспетчеру:

— Центр, это «Пуш‑два‑ноль». Передайте пилоту «Авиахорька», что к югу отсюда на «Виктор два‑три» погода скверная. У нас даже краска малость пооблупилась. Угодили в град. Что‑то странное для Сакраменто, но прогулка вышла не из приятных.

Все три эльфа завопили хором:

Курс на Реддинг, Хоръчиха Шторми! САЖАЙ МАШИНУ!

Шторми вздохнула, прислушавшись к слабому голоску, взывающему к ее чувству высшей справедливости. «Пробиться через один холодный фронт — дело благородное, учитывая все обстоятельства, — подумала она. — Но сразу же ввязаться в другую заварушку?.. Не очень‑то красиво это будет выглядеть в отчете о несчастном случае».

И тут на нее навалилась усталость.

— Алло, Окленд, — проговорила она. — «Авиахорек три‑пять». Мы меняем курс. Рейс на Салинас отменяется. Запрашиваем маршрут на Реддинг, подход один‑шесть, с посадкой в Реддинге.

За всю жизнь капитану Шторми ни разу не доводилось произносить таких слов.

— Вас понял, «Три‑пять», отмена рейса на Салинас принята. Держите курс на ОВЧ‑радиомаяк Реддинга, далее на радиомаяк‑ДМЕ обратного курса, подход к ВПП один‑шесть, держитесь на восьми тысячах, готовьтесь идти на снижение.

— «Три‑пять», — отозвалась Шторми. — Берем курс на ОВЧ‑радиомаяк, далее радиомаяк‑ДМЕ и ВПП один‑шесть, держимся на восьми тысячах.

Вертолетики пустились в безумный пляс вокруг «ХЛи‑4», рассыпая за собой хвосты сверкающей эльфийской пыльцы.

— Задание выполнено! — вопил Ловкач. — Задание выполнено!

В тот же миг торжествовал победу и Москит, уже чуть было не смирившийся с поражением. Всю дорогу Гусиный Клюв держался бок о бок с «Хорь‑PC», но потерпел неудачу — точь‑в‑точь, как Бакстер. И сейчас он безмолвно возносил благодарственную молитву. Только одна сила на свете способна заставить этих смертных передумать — совет другого смертного.

Шторми развернула машину к ОВЧ‑радиомаяку Реддинга, разыскала описание курса на радиомаяк‑ДМЕ ОК ВПП 16 с инструкцией для посадки по приборам в сложных метеоусловиях, прикрепила ее к штурвалу, быстро пробежала глазами и принялась читать вслух:

«Курс ноль‑четыре‑четыре по азимуту до Итмора, далее на высоте шесть тысяч лап курс три‑три‑семь по азимуту от Ред‑Блафф до Гарсы, далее по нисходящей дуге курс на маяк Реддинга, войти в зону радиомаяка‑ДМЕ, далее над Миларом на высоте четыре тысячи двести лап, над Энтаром на двух тысячах, в точку ухода на второй круг прийти на высоте девятьсот двадцать лап».

Шторми кивнула, запоминая описание. Ей уже приходилось летать по этому маршруту — не самый простой подход, но и не самый сложный.

На много миль впереди нее Хорек Строуб, облаченный в шарф цвета ночи с золотыми полосками, внимательно изучал точно такую же схему. За спиной его тихо гудели реактивные двигатели. Одно нажатие кнопки — и глобальная система позиционирования высветила на приборной доске путь следования с точно прочерченными маршрутами и высотами. Капитан Строуб коснулся светящегося квадрата на панели, и автопилот сам развернул «Хорь‑PC» в нужном направлении.

Вскоре он уже миновал Гарсу и пошел на снижение. Из динамика донеслось:

— «Пуш — два — ноль», после входа в зону радиомаяка‑ДМЕ свяжитесь с вышкой Реддинга. Доброго утра.

Слыша два лишних слова от очередного диспетчера, Хорек Строуб всякий раз удивлялся: к чему они? Каждый сам в ответе за то, как пройдет его утро. С какой же стати оно должно быть плохим? Что толку раз за разом повторять одно и то же пожелание? В воздухе и без того слишком много болтовни.

«Впрочем, до рассвета еще далеко, — подумал он. — Должно быть, диспетчер там скучает в одиночестве».

«Хорь‑PC» плавно шел на снижение. Строуб откинулся на спинку кресла, наблюдая за тем, как автопилот меняет курс в последний раз перед посадкой. Он думал о предстоящих выходных и о четырех щенках, которым не терпится покататься на его биплане. «Но сначала им придется вымыть его, — мысленно добавил он. — И выучить хорошенько, как называются все его части».

Внезапно перед фонарем кабины раскрылось широкое пространство мира. «Пуш» пронзил нижний слой облаков, и впереди зажглись двойные ряды огней, окаймляющих посадочные полосы.

Коснувшись штурвала, Строуб отключил автопилот и чуть приподнял нос идущей на посадку машины. Главные колеса шасси чиркнули по мокрой от дождя полосе, а спустя несколько секунд плавно опустилось и носовое. Пилот включил тормозные колодки.

— «Пуш‑два‑ноль», на следующем пересечении полос поверните направо, — велел хорек‑диспетчер на вышке. — Назовите цель прибытия.

— Временная посадка. На час.

— Вас понял, «Два‑ноль». Следуйте на площадку временной стоянки, держитесь на этой частоте.

— «Два‑ноль», вас понял, — ответил Строуб. — Кафе «Мэй» открыто?

— Круглосуточно, капитан.

Остановившись на площадке временной стоянки, шеф‑пилот «Пуш‑ТВ» отключил тормозные колодки и подождал немного, прислушиваясь к музыке затихающих двигателей. Затем, под стук дождя о ветровое стекло и обшивку, он выключил остальные приборы и заполнил страницу бортового журнала. Покончив с делами, он снял шлемофон и темно‑синий с золотом шарф, поднялся и водрузил на голову шапку‑ушанку из потертого красного вельвета: она защитит от дождя. Оглядев кабину в последний раз, он нажал кнопку, и дверь открылась. Неслышным шагом капитан спустился по трапу. Как только лапы его коснулись земли, он развернулся и поднял рычаг, закрывающий дверь.

Он зашагал к кафе «Мэй», не замечая парящего у плеча крошечного вертолетика. Стоило пилоту переступить порог закусочной, Москит тихонько проговорил в микрофон: «Гусиный Клюв в Птичьей Клетке. Гусиный Клюв в Птичьей Клетке…»

В этот же миг нос грузового самолета компании «Авиахорьки» прорвал нижний слой облаков, и взору Шторми предстали все те же огни посадочных полос.

На приборной панели зажглись три зеленых огонька: шасси выпущены и поставлены на замок. «Ну и полет, — подумала Шторми. — Правильно я решила. Сейчас в ангаре, должно быть, дежурит Белла. Она заменит антенну и посмотрит, что там с четвертым двигателем. Закреплю груз, перекушу у Мэй — и в путь. Конечно, я опоздаю, но все же прибуду до рассвета».

Секундой позже главные колеса шасси зашелестели по блестящему бетону полосы. Поднялось облачко пара, затем во все стороны полетели брызги. Шторми опустила носовое колесо, включила тормозные колодки и когда машина немного сбросила скорость, затормозила. Трое воздушных эльфов приземлились рядом.

— «Авиахорек три‑пять», на следующем пересечении полос поверните направо, — донесся голос с вышки. — Можете встать на площадку временной парковки. Держитесь на этой частоте.

И после паузы:

— Это ты, Шторми?

Летчица улыбнулась: в конце концов, в такой час она не обязана придерживаться правил по всей строгости. Она нажала кнопку микрофона:

— Привет, Барт. Лучше в ангар «Авиахорьков», если можно. Погодка веселая, да?

— Поворачивай в ангар «Авиахорьков», Шторми, — сказал Барт. — Веселая, говоришь? Не то слово! Если в не щиты, все стекла давно бы полетели!